Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

Жуков постоял молча, качнул головой.

— Ну и хитрый старик, — сказал он, — никак его не уцепишь в нужный момент, так и выскользнет! Ноль бы нам надо вынести, Петр Николаич!

— Я знаю, Данилыч. Сейчас приду. Уровень что-то сбивается все время.

Мазин проводил взглядом широкую спину Жукова, обтянутую застиранной гимнастеркой, начал в очередной раз выводить пузырек уровня на середину. Нивелир он знал отлично, и руки его работали механически. Только мысли его были заняты сегодняшней сценой, когда в прорабскую ворвалась и закричала на прораба Молдаванка. Казалось, она бросится на него с кулаками, но уже через минуту расхохоталась, ласково заговорила с Федорычем и, смеясь, выскочила из прорабской… Да и Жуков странный человек. На работе всегда молчалив, хмур. Даже грубоват. Но дома, в своей избе, он совершенно другой человек: любит петь песни, играет на баяне: деревенские приглашают его дружкой на свадьбы. На прошлой неделе явились среди дня прямо в прорабскую две женщины, упрашивали Федорыча отпустить бригадира в какую-то Кузнецовку, где живет невеста. Обе просительницы были нарядно одеты, головы обмотаны цыганскими платками, закрывавшими лбы до бровей. Одна из них была молода, ярко красива и немножко хмельна.

«Иван Федорович, — ласково пела она, наивно играя глазами, то и дело облизывая губы, — у нас до вас большая просьба, уж уважьте нас: отпустите Данилыча на один денек, на один понедельничек!»

Федорыч выписывал наряды. Сведя брови, оглядел просительниц.

«Это что еще такое? — строго спросил он. — Откуда вы взялись? Куда отпустить?»

«В Кузнецовку поехать, Иван Федорыч! Дружкой он будет, без него жениху неловко ехать!»

«Да вы что, бабы, рехнулись? Вы куда пришли! — еще строже спросил он. — У вас одни свадьбы на уме, а у меня работа, куриные ваши головы!»

«Да ведь на один денечек-то! Один понедельничек он прихватит!»

В конце концов прораб сдался:

«Ну, кто там у вас с ума сходит?»

И три дня Жуков гулял, веселил народ. Во вторник вышел на работу, был, как всегда, спокоен, молчалив.

«Как погуляли, Данилыч?» — спросил Мазин, ожидая услышать веселый рассказ.

Но в глазах бригадира мелькнуло только лукавство, и ответил он просто:

«Ничего, погуляли, как оно должно быть», — и продолжал тесать подтоварину.

А Мазин оскорбился в душе: с ним, с мастером, бригадир не пожелал поделиться впечатлениями. А может, и не надо было обращаться в рабочее время с таким вопросом?.. Да и Федорыч тоже странный. О выговоре, который получил из-за него, Мазина, не упоминает, но, когда разнорабочие не поехали сразу за плиткой, прораб набросился на него, минут двадцать кричал, тряс щеками, поучая, как надо работать…

Вот уже скоро месяц, как Мазин работал, — мастером он себя не чувствовал. Порой пугала его мысль, что ни с прорабом, ни с рабочими он не сработается. Казалось, что плотники, каменщики посматривают на него насмешливо. А когда проходил мимо женских бригад, женщины умолкали. Улыбаясь следили за ним, шептались и хихикали. И Мазин чувствовал себя не в своей тарелке. Да и как иначе могло быть?

До приезда сюда дальше Курска своего он нигде не бывал. Две его родные тетки, школьные учительницы, были старыми девами. Отец погиб во время войны, и Мазин даже не помнил его, знал только по фотографиям, рассказам матери и теток… В классе Мазин был самым маленьким и худым. Все десять лет отходил в одну и ту же школу. Тетки и мать убеждали его, упрашивали поступить в медицинский институт. Или в педагогический. А он загорелся мечтой стать строителем. Специального института в Курске не было, и он поступил в техникум, надеясь когда-нибудь потом поступить в вуз. Год проучился в техникуме, и событием в их семье было то, что Петя за этот год вдруг вытянулся и возмужал так, что его никто из знакомых не узнавал. И на практику он никуда не ездил, проходил ее в родном городе. В Кедринск приехал по направлению, с комсомольской путевкой в кармане, с чемоданом, набитым чистым бельем, сорочками. Мечтая, что дадут ему строить какой-то большой и важный объект. Но его послали на этот больничный городок. Направляя его сюда, главный инженер Самсонов говорил:

— Объект этот серьезный. Он немного запущен. Руководит там пожилой прораб. Он без образования, многое привык делась на глазок. И вы поможете ему.

Но выходило так, что не он помогает Федорычу, а Федорыч постоянно поучает его.

…Выверив нивелир, Мазин понес его на второй этаж главного корпуса. Пятеро жуковцев сидели на заготовленных лагах, перекуривали. Чуть в сторонке от них сам Жуков строгал топорище. Плотники толковали о международных делах.

— Нет, Америка больно жирная, — говорил плотник Куприянов, очень длинный и худой. Когда он сидел, спина его прогибалась так сильно, будто позвоночник был резиновый. — На Россию она не полезет. Россия, брат, жесткая, костлявая. Народ у нас стал злым от этих войн, полезет кто к нам — расшибет! И ракеты же, говорят, теперь — тут уж за океаны и моря не спрячутся от них!

— Куда! Ясное дело: ракету с любой стороны запускай — и угодит по назначению. Океаны не спасут.

— Ишь ты, как он ловко с нивелиром орудует, — кивнув на мастера, проговорил самый молодой в бригаде плотник Гусаков. — Третий этаж выстеклили по его отметкам — ровненько, ни одной волны. И Пулякова теперь Федорыч не призывает.

Пуляков работал в тресте геодезистом, и прежде прораб всегда его приглашал выносить отметки.

— Учили, вот и знает свое дело, — заметил Куприянов.

— Данилыч, дай одного человека рейку поносить! — попросил Мазин.

— Иди, Гусак, — сказал бригадир Гусакову и поднялся. — Ну, покурили, и за дело. А то мастер скажет: сидят, сидят, а как наряды закрывать, все им мало!

Прораб между тем побывал на растворном узле. Начальник узла, старый приятель Федорыча, сказал, что не может сегодня дать ни одной машины: управляющий специально прислал сюда инженера ПТО следить, куда отправляют раствор.

— Как только уйдет этот надзиратель, тогда подброшу тебе, Федорыч, — пообещал начальник растворного.

На попутной машине Федорыч приехал на промплощадку. Договорился с одним прорабом, что тот вечером, когда начальство разойдется, отошлет в городок два-три самосвала с раствором. Затем Федорыч отправился на шестой квартал к своему бывшему подопечному Моердсону. Высокий, беловолосый, тот стоял возле своей прорабской, писал что-то на клочке бумажки, придавив ее пальцами к стене. Голый по пояс рабочий ожидал рядом.

— А, Федорыч, здравствуй! — улыбнулся